Поместье, которого нет: Бездна
Ilan Tenebris

Есть в этом мире место, где не зажигается ни одно светило, — Бездна. Под ней скрываются восемь пластов, восемь миров, наваленных друг на друга. Там нет ни солнца, ни рассвета, ни неба — вместо него лишь изнанка чужого мира, а над ней непроглядный мрак.

В это место приходят души. Те, кто завершил свой путь — умер ли от возраста, болезни или клинка, — находят здесь покой и движутся дальше, к новому воплощению. Так длилось веками.

Но однажды мир сталкивается с ней.

И тогда мир гибнет, его обломки застревают, как кость в гортани, а души, что должны были уйти, застревают вместе с ними и навсегда сливаются с ней.

Из останков погибших миров те, кто случайно стал частью Бездны, возвели города, зажгли вечные огни и научились существовать среди чужих душ. У них появился правитель, триумф и общий небосвод. На это ушли тысячи сходов.

Чтобы всё рухнуло, хватило одного цикла.

Об этом расскажет Энд — свидетель всех событий. На его полках стоят бесчисленные книги. И ни одна из них не повествует о живых.

====================

Цикл, с которого всё началось

Первое, что видит всякий, кто попадает в Бездну, — это лампы.

Они горят везде: на столбах, на карнизах, над дверями, вдоль дорог, у ворот и над воротами. Их не гасят никогда, потому что гасить не для чего — утро не наступит. В Бездне нет солнца, нет луны, нет неба. Есть тьма, не злая и не голодная, просто тьма, та самая, что покрывала всё сущее до появления первой звезды. И есть лампы.

Свет у них жёлтый и тёплый. В нём всё кажется чуть добрее, чем есть.

Неба здесь тоже нет. Если задрать голову, наверху чернота — но это не пустота и не высота. Это дно второго слоя, и оно висит над городом так же твёрдо, как земля лежит под ногами. Над вторым точно так же лежит третий. Над третьим четвёртый. Восемь слоёв, один над другим, а выше восьмого — та самая тьма, что была здесь до всего.

Бездна не мир под небом. Бездна — восемь миров, положенных друг на друга.

Город стоял на самом дне. Серый камень, невысокие дома, чёрные каменистые поля. Стен у города не было — от кого их ставить.

В середине лежала площадь, округлая, обнятая домами, и в этот цикл её было не узнать: всю, от края до края, забили палатками и прилавками. Жарилось мясо, пахло горелым сахаром, монеты с весами на одной стороне и кругом на другой звонко переходили из рук в руки — куда быстрее, чем в обычные циклы.

Ни одна тварь ради этого не умерла. Мясо, как и всё, что здесь едят, делали из крупиц — той пыли, что оседает после проходящих душ. Душа не теряет от этого ничего и даже не замечает потери. Так придумал тот, кто жил во дворце, и с тех пор Бездна кормилась, никого не убивая.

───

Поодаль от города поднимался холм, и на вершине его, выше всех ламп, стоял дворец.

Склоны его заросли. Внизу, в городе, земля родила скупо и неохотно, с трудом давая жёсткие корнеплоды, — а здесь, наверху, поднимались кустарники в высоту одноэтажного дома, местами и выше, и стояли деревья с настоящей листвой.

Заросли были не украшением, а лабиринтом. Кусты сплетались в глухие зелёные стены, выше которых не заглянешь и сквозь которые не пролезешь; ветви смыкались над дорожками, и коридоры между ними тонули в темноте, куда не доставал свет ламп.

Лабиринт сам решал, кого куда вести. Любопытному он открывал сады с ручьями и беседками. Нуждающегося выводил прямо к воротам замка. А того, кто шёл со злым умыслом, водил кругами и менял проходы до тех пор, пока гость не выбивался из сил и не забывал, зачем пришёл.

Во дворце жил тот, кого называли Асмодеем.

Королём его никто не назначал, и сам он себя так не звал. Просто в какой-то момент оказалось, что все уже говорят «король», а поправлять было поздно.

───

Лабиринт кончался внутренним двором, от которого широкая лестница вела к воротам замка. Наверху, у самых створок, стояли двое.

Балам — высокий, широкоплечий, с длинными волосами цвета пепла, почти белыми в свете ламп. Лицом он походил на человека, но выдавали его жёлтые кошачьи глаза и зубы, острые, как у акулы. Кар'Вего — коротко стриженный, черноволосый, чуть ниже товарища; кожа его больше напоминала толстую шкуру, хотя цветом почти не отличалась от человеческой. Он стоял прямо, как клинок, и смотрел вдаль, поверх зелёных стен лабиринта.

Город лежал в отдалении от замка. Отсюда он был горстью тлеющих углей в темноте. Гул толпы сюда почти не доходил — только когда ветер поворачивал, приносило обрывок музыки и снова уносило.

Оба были при оружии и в парадном — как те, кто собрался на праздник и застрял у порога.

Парадное у стражи одинаковое: тёмный кафтан с высоким воротом, серебряная нить по обшлагам, кованый пояс с пряжкой в виде весов. Чистое, целое, подогнанное по росту — за этим следили.

Разница была в мелочах. У Балама сапоги начищены так, что в них отражались лампы, ворот застёгнут под самое горло, нить на обшлагах лежала волосок к волоску. Видно было, что готовился заранее и делал это с удовольствием.

Кар'Вего просто оделся.

— Кар'Вего.

— Что.

— Мы идём или мы стоим?

— Стоим.

Балам вздохнул.

— До следующего Единства восемь марев. Восемь. А ты будешь стоять здесь и смотреть, как празднуют другие.

— Я буду стоять здесь и смотреть, чтобы другие могли праздновать.

— Там внизу лавки. Музыка. Я, между прочим, рассчитывал найти себе даму сердца.

— Найдёшь на следующем Единстве.

— На следующем я буду на целый сход старше. Восемь марев, Кар'Вего. Целый сход. За сход человек успевает жениться, разочароваться и уехать.

— Ты не человек.

— Я образно.

Кар'Вего не ответил. Он смотрел на далёкие огни и, кажется, считал их.

— Ты вообще меня слышишь? — спросил Балам.

— Слышу. Сегодня внизу весь слой на одной площади. Все пьяные, все счастливые, все спиной друг к другу.

Балам помолчал.

— Думаешь, сегодня?

— Я думаю, что если бы я был Пожирателем, я бы выбрал сегодня.

Улыбка сползла с лица Балама не сразу — сначала он попробовал её удержать, потом бросил.

— Знать бы, из какого сближения эта дрянь к нам пробралась, — сказал он тише. — Было бы легче её вырвать.

— Мы не знаем. И не узнаем.

— Кто-то же принёс.

— Кто-то же принёс, — согласился Кар'Вего. — Может, и я.

Балам посмотрел на него.

— Я помню, как лёг спать дома, — сказал Кар'Вего. — Проснулся уже здесь. Что было между — не моё воспоминание. Я не знаю, что я принёс с собой.

Балам не нашёлся что ответить.

Он был уроженец. Он родился уже тут, под лампами, и слово «дома» в его голове означало этот город и ничего больше. Он видел, как миряне иногда останавливаются посреди улицы и смотрят вверх, в черноту. Он никогда не понимал, что они там ищут.

— Ладно, — сказал он. — Стоим.

───

Снизу, из лабиринта, донёсся лязг цепи.

Зелёные стены выпустили во двор высокий силуэт. Он походил на марионетку или голема — нечто созданное, а не рождённое. Кожа из грубого чёрного камня обтягивала тощее тело. Лицо было гладким, как маска: ни глаз, ни носа, ни рта. Только пустота. В правой руке он держал двуручную булаву с вытянутым ромбовидным остриём, в левой — цепь, такую же чёрную, как он сам, но пронизанную алыми пульсирующими жилами.

Цепью он волочил пленника: серокожее существо с закрученными рогами и чёрными провалами вместо глаз.

Силуэт пошёл вверх по лестнице — ровно, не сбавляя шага, будто за ним ничего не тащилось. Пленник упирался пятками, срывался и считал затылком каждую ступень.

— Отродье лжевладыки! — хрипел он. — Недолго осталось! И тебе, и всем, кто преклонил голову перед змеем Асмодеем!

Кар'Вего нахмурился. Что-то в этих словах было не так, и он не сразу понял что.

Балам смотрел на силуэт так, как смотрят на знакомого, который тебя не узнаёт. Он даже приподнял руку — не то поздороваться, не то остановить.

Силуэт прошёл мимо, не повернув головы.

Пленник, проползая мимо, вывернул шею и посмотрел на Балама снизу вверх. В чёрных провалах ничего не было — и всё-таки Балам отступил на шаг.

Створки сошлись. Цепь погремела в глубине замка и стихла.

— Каждый раз ты это делаешь, — сказал Кар'Вего.

— Что делаю?

— Здороваешься. Он тебе ни разу не ответил.

— Однажды ответит.

— Ты и имя ему придумал. Кустодес.

— «Custos», — сказал Балам. — Это значит «страж».

— На каком языке?

— На каком-то из тех, что сюда принесли.

— На каком именно?

Балам пожал плечами.

— Не знаю. Слышал в порту на седьмом. Так там миряне называли своих часовых.

— То есть ты назвал его словом, которого сам не понимаешь, из языка, которого больше нет. — Кар'Вего усмехнулся. — В этом весь ты.

— Зато красиво.

— Зато красиво… — повторил Кар'Вего.

Он посмотрел на закрывшиеся створки, и усмешки на его лице больше не было.

— Ты здесь недавно. А я стоял на этом посту, когда его только привели. И дозора не успело пройти, как…

— Как что?

— Ничего. — Кар'Вего отвернулся к городу. — Со мной тогда стояли ещё двое. Один после этого попросился на другой слой, а второй вообще ушёл со службы.

Балам хотел спросить ещё, как внизу ударил городской колокол.

Кар'Вего повернулся и первым шагнул на лестницу.

— Опоздаем на речь.

Лабиринт выпустил их быстро, как всегда выпускал тех, кто шёл по делу.

───

Дорога от замка до города шла под уклон, и гул площади был слышен с самого верха.

Первые лотки начались задолго до площади, и пахло горелым сахаром так, что щипало в носу.

Толпа сомкнулась вокруг них и понесла. Их не пропускали и не задерживали — просто не замечали: здесь все знали друг друга в лицо, и двое стражников в парадном были такой же частью праздника, как лотки и музыка. Балам здоровался со всеми подряд. Кар'Вего не здоровался ни с кем и всё-таки продвигался быстрее.

У помоста они остановились в тени крайней палатки, не выходя на свет.

Асмодей уже стоял наверху.

Белая рубаха с широким рукавом, поверх неё жилет по фигуре, строгие брюки. Сверху — длинный, до бёдер, приталенный плащ вроде сюртука, с серебряной нитью по борту. Одет он был не как правитель, а как хозяин хорошего дома, который вышел к гостям: дорого, но без единой лишней детали.

Высокий, худощавый, лёгкий в движении — он поднялся на помост так, будто не заметил ступеней. Возраст на нём остановился в самой середине: молодость уже сошла, старость ещё и не думала подступать. Лицо тонкое, с резкими чертами, кожа белая, как остывший воск. Серебряные волосы падали на плечи и в свете ламп отливали холодом.

А глаза были синие. Такие тёмные, что издали казались чёрными, и оттого его взгляд всегда доходил раньше, чем слова.

Он поднял руку.

Площадь затихла волной, от помоста к дальним рядам.

— Братья и сёстры, — сказал Асмодей. — Я знаю, что каждый из вас когда-то был другим. У каждого был свой мир. Своё небо. Своя земля.

Он обвёл площадь взглядом.

— И мы их потеряли.

Тишина стала другой.

— Мы этого не выбирали. Мы не просились сюда. — Он говорил негромко, и от этого слушали лучше. — Но мы здесь. И раз мы здесь, значит, надо жить. Мы потеряли свои земли — зато нашли друг друга. Мы потеряли свои небеса — и сделали новые. Восемь слоёв. Восемь миров, поднятых вот этими руками.

Он поднял ладони, показал их площади и опустил.

— И всё же кое-чего я вам дать не смог.

Он щёлкнул пальцами.

Над площадью раскрылись порталы. Не проходы — сквозь них нельзя было шагнуть, только смотреть. Семь зыбких светящихся проёмов повисли в воздухе, и в каждом было видно другое место: другие улицы, другие лампы, другие лица.

Семь слоёв смотрели вниз, на площадь первого. Площадь первого смотрела на них.

Кто-то в толпе заплакал ещё до того, как что-то произошло. Просто от того, что увидел живых с чужого слоя.

— Солнце я вам дать не могу, — сказал Асмодей. — Пока не могу.

Он раскрыл ладонь. На ней лежала горсть чего-то, что тускло светилось между пальцами.

— Но небо я вам верну.

И подбросил её вверх.

Песчинки поднимались медленно, будто раздумывая. Они дошли до высоты, где кончался свет ламп, и не остановились — пошли дальше, в черноту, и там начали расходиться.

Первая вспыхнула прямо над помостом.

Вторая — уже за краем площади. Третья, четвёртая, десятая загорались всё дальше и выше, и чем дальше, тем мельче они становились, пока не сделались просто светящейся пылью. Чернота над городом перестала быть чернотой. Она стала небом — с туманностями, с провалами, с рекой белого света поперёк, — и уходила во все стороны, до самого дна второго слоя, насколько хватало глаз.

На площади задирали головы.

Балам смотрел вверх и не понимал, что должен чувствовать. Красиво, конечно. Но он видел это впервые — а вокруг него плакали те, кого он знал всю жизнь злыми и скучными.

Кар'Вего рядом не плакал. Он просто стоял, запрокинув голову, и ни разу не опустил взгляд на толпу.

— Как дома, — сказал кто-то сзади.

Большинству было всё равно, откуда взялись эти звёзды. Они видели свет там, где всю жизнь была чернота, и этого хватало.

Но были и другие. Те, кто когда-то знал своё небо наизусть. Они не любовались — они искали. Водили глазами по новым созвездиям, находили похожее, приглядывались, отворачивались.

— Погоди… а где Сеть? Должна быть Сеть, из семи звёзд, вот здесь. Тут ничего нет.

— У нас две луны было. Обе полные.

— Это не моё небо.

Асмодей услышал. Он слышал очень хорошо.

Он и не обещал им прежнее небо. Он сделал новое — одно на всех, потому что у каждого было своё, а все сразу сделать нельзя. Для тех, кто родился здесь, оно было просто красивым. Для тех, кто помнил своё, — чужим.

Он улыбнулся и сказал себе под нос:

— Я и не думал, что в Бездне так много астрономов.

Праздник начался.

───

Асмодей заметил их не сразу.

Две фигуры в тени крайней палатки. Вся площадь смотрела вверх — эти двое смотрели на толпу.

Он подозвал их рукой. Кар'Вего и Балам подошли и начали опускаться на колено.

— Не нужно. Не сегодня.

Он показал на скамью у подножия помоста. Они сели по обе стороны от него, и с площади это выглядело так, будто господин отдыхает в хорошей компании.

— Как обстоят дела? — спросил Асмодей, не поворачивая головы.

— Спокойно, господин, — громко сказал Кар'Вего. — Крупиц собирается достаточно. Души прибывают ровно.

Мимо прошла компания с бутылями, кто-то помахал Асмодею, он помахал в ответ.

— Сколько, — сказал он.

Кар'Вего достал часы. Снаружи они ничем не отличались от городских: тот же круглый корпус на цепочке, та же крышка. Разница была под ней.

В городских под крышкой два круга камней. По ободу шестнадцать крупных — солы; внутри тридцать два мелких, и каждый загорается, когда через Бездну проходит ещё одна душа. Когда внутренний круг заполняется, он гаснет весь разом, и снаружи прибавляется один сол. Два камня в середине показывают, первая половина цикла или вторая.

У этих не было ни кругов, ни камней. Только один тусклый кристалл во всю крышку, и по нему бежали цифры.

Столько душ было сейчас в Бездне.

Кар'Вего смотрел на них дольше, чем нужно, чтобы прочесть.

— На четыре сотни меньше, чем должно быть, — сказал он тихо.

Четыре сотни душ, которые пришли в Бездну и не ушли никуда.

Асмодей продолжал смотреть на площадь и улыбаться.

— В прошлый раз ты говорил про сто двадцать.

— В прошлый раз было сто двадцать.

Балам сидел с другой стороны и слушал. Часов у него не было — ученикам не полагалось.

— А тот, кого привели? — спросил Асмодей.

— Внизу. Молчит.

— Как все.

— Не совсем как все. — Кар'Вего закрыл часы и убрал их. — Он сказал: «недолго осталось». Не «мы придём», не «мы вас найдём». Его волокли на цепи в подземелье, а он не отбивался и не просил. Он обещал, господин.

Асмодей наконец повернул голову.

— Значит, кто-то решает за него.

— Значит, есть кто-то, кто решает.

Они помолчали. Кто-то на площади запел, нестройно и очень громко, и несколько голосов подхватили.

— Мы думали об этом раньше, — сказал Балам. — Но это были догадки. Они все говорят одинаково, все молчат одинаково, всех берут поодиночке. Это не похоже на сброд, господин.

— Я знаю, на что это похоже. — Асмодей смотрел вперёд. — Плохо то, что мы который сход берём пальцы и ни разу не тронули руку.

— Я займусь допросом, — сказал Кар'Вего. — Сегодня.

— Нет.

— Господин…

— Нет. — Асмодей поднял бокал и кивнул кому-то в толпе, кто поднял свой в ответ. — Если ты сейчас уйдёшь с площади и пойдёшь вниз, к концу цикла весь город будет знать, что страж первого слоя не досидел до конца Единства. А ещё через цикл будут знать, почему.

Он опустил бокал.

— Один цикл ничего не решает. Завтра заберёшь его наверх и делай что нужно.

— А сегодня?

— А сегодня они смотрят на звёзды. Пусть посмотрят.

Они поклонились и разошлись в разные стороны — Балам к восточному краю, Кар'Вего к северному, как и договорились.

Асмодей просидел на скамье недолго. Потом поднялся и весь остаток праздника был там же, где все: стоял у прилавков, пил с теми, кто подносил, слушал, кого приводили с ним поговорить. Его не охраняли. Охранять господина на Единстве было бы смешно.

----------

Имя

В свете камина страницы переворачивались одна за другой.

Поленья прогорели до углей, и комната утонула в красноватом полумраке. Читать в таком свете было нельзя — страницы всё равно переворачивались.

Над садом прошёл ветер, ударил в стекло — и страницы замерли.

За окном стояла ночь. Луна поднялась высоко, и в её свете был виден сад, а за садом — чёрная стена елового леса; ветер прошёл по верхушкам, и стена качнулась вся разом, от края до края, а потом успокоилась.

В окно смотрели долго. Дольше, чем смотрят на качнувшиеся деревья.

Потом старые пальцы легли на страницу и пошли по строчкам, отыскивая место,

где остановились. На подставке сидела птица и перебирала клювом перья на груди — на ветер она головы не подняла.

— Знаю. Ещё немного.

Палец пошёл по строке дальше.

───

Праздник на площади шёл уже несколько солов и дошёл до той поры, когда никто ни за чем не следит.

В дальнем переулке, куда не доставал свет ламп, стояла тень.

Стояла у самого выхода, там, где переулок кончался и начиналась площадь.

Отсюда было видно край толпы, палатки, огни ламп над ними — и над всем этим новое небо, которого ещё полсола назад не существовало. Гул доходил ровный: сотни голосов разом, музыка, смех, стук посуды.

Из темноты выбежал маленький бес. Красная кожа, перепончатые крылья, ростом

чуть выше колена; он бежал на четвереньках и на бегу подпрыгивал от нетерпения.

— Хозяин! Хозяин! — Голос был высокий и дребезжащий, как у перепуганной птицы. — Всё готово, можем начинать!

Тень не ответила.

— Все на местах, все ждут! — Бес встал на задние лапы и задрал голову. — Как вы и

велели, всё сделано. Никто ничего не заметил. Пусть теперь увидят, кто пришёл, пусть узнают, как велик и мудр лорд Баф…

Копыто опустилось раньше, чем он договорил.

Хрустнуло коротко — не громче, чем ломается сухая ветка.

Тень оглянулась на площадь. Там пели. Никто не обернулся, никто не услышал.

Копыто поднялось.

Под ним осталось месиво — кости, перепонки, лоскуты красной кожи. Кровь

натекла между камней густо и черно.

— Пыль. — Голос шёл откуда-то из груди, низкий и негромкий; такому голосу не

нужно повышаться, чтобы его слышали. — Он насыпал вам пыли под ноги и научил быть благодарными.

Копыто снялось с мокрого с чавканьем, и тень шагнула из переулка.

───

Площадь гуляла.

Пели уже в нескольких местах сразу и каждый своё; у прилавков толкались, где-то

били посуду и смеялись; кто-то так и стоял, задрав голову, и не мог оторваться от неба.

Первым до них дошёл звук.

Что-то тяжёлое волочилось по камням — железный скрежет, ровный и неспешный, с короткими запинками на стыках плит.

Ближние обернулись. Потом обернулись те, кто стоял за ними.

Толпа начала расступаться — не сразу и не вся, а полосой, которая ползла впереди огромной фигуры в чёрном плаще. Отходили молча, боком, не отрывая взгляда, и снова смыкались за спиной.

Плащ скрывал его целиком: ни рук, ни того, что под ними, — только очертания, и по очертаниям было ясно, что он вдвое шире любого здесь. Капюшон сидел низко и держался плохо: сверху ткань разошлась, и в прореху выходили рога.

Две дуги круто уходили назад и в стороны, и от каждой поднималось по нескольку

отростков, загнутых вверх. У основания рога были толстыми, к концам сходили на нет. Сухие, без гладкости — с трещинами вдоль, кое-где обломанные.

Топор он нёс открыто, в одной руке, опустив к самой земле, и лезвие оставляло за собой на камнях длинную белую царапину.

На середине пути он поднял голову и посмотрел поверх ближних — туда, где толпа была гуще и где его ещё не заметили.

Смотрят. И не двигаются.

Там, в глубине, женщина плакала и не вытирала лица — она всё ещё стояла,

запрокинув голову. Двое подняли ребёнка на плечи, чтобы тому было лучше видно

небо. У палатки кто-то говорил соседу, задыхаясь: смотри, вон та, крайняя, у самого края — я такую помню, у нас такая была.

Была.

Целый мир у тебя был. С настоящим небом, и звезда в нём стояла где положено. А теперь ты на дне ямы, тебе дали горсть крупиц — и ты плачешь от счастья.

Кто-то отходил слишком медленно.

Бедро задело его на ходу, будто он был дверью. Того снесло в прилавок, доски

треснули, посуда посыпалась на камни. Он упёрся рукой, начал подниматься — и тут над ним прошла тень.

Подниматься он передумал.

Восемь раз миры погибали. Восемь раз вы собирали из обломков себе конуру и говорили: вот, у нас получилось.

Ближе к помосту стояли плотнее, и пришлось идти медленнее, раздвигая плечом.

Он вам это внушил, и вы поверили. Что брать целиком нельзя. Что можно только пыль, только крохи, только то, что само осыпалось. Что надо быть благодарными.

Вы даже не пробовали.

У самого помоста толпа кончилась.

Помост стоял пустой. Доски, три низкие ступени сбоку — и никого. Тот, кто говорил отсюда полсола назад, давно спустился к своим и стоял теперь где-то там, в толпе.

───

Ступени скрипнули под копытом.

Он поднялся на помост, прошёл его насквозь и остановился у самого края — там, где доски нависали над первым рядом.

Потом размахнулся и опустил гигантский топор на настил, вонзив его по самый обух.

Доски лопнули, помост дрогнул весь, и грохот пошёл над площадью, накрыв собой музыку, голоса, смех.

Тишина упала разом.

Топор остался стоять в досках. Плащ соскользнул с плеч и лёг у копыт.

То, что стояло на помосте, было выше любого на площади на две головы. Тело покрывала бурая шерсть, жёсткая и свалявшаяся прядями на груди и предплечьях, а под шерстью не угадывалось ничего человеческого: плечи слишком широкие, руки слишком длинные, спина согнута вперёд — так стоят звери, которых заставили выпрямиться. Брони почти не было: широкий пояс, наплечник слева и кожаный ремень наискось через грудь — пустой.

Морда была оленья. Вытянутая, узкая, с чёрными губами, которые не сходились до конца.

Глаза жёлтые. Круглые, без белка. Лампы горели внизу, под помостом, и свет до них не доставал — но видно их было всё равно.

Теперь стало понятно и про рога. Вблизи и при свете они оказались не серыми и не белыми: тёмно-алые от основания до кончиков, и цвет этот был не краской и не породой.

Он оглядел площадь, всматриваясь в толпу.

— Асмодей!

Голос был негромкий, но дошёл до дальних рядов — низкий, идущий из груди, из тех, что не надо повышать.

Никто не двинулся.

Площадь стояла молча — но не слишком долго, по рядам пошёл шёпот. Сперва у помоста, где видели ближе всех, потом дальше, во вторые ряды и в третьи.

Спрашивали друг у друга, кто это. Отвечали, что не знают. Кто-то говорил, что видел такого на четвёртом слое, ему возражали, что на четвёртом никого похожего нет.

И где-то в задних рядах, негромко, но в такой тишине слышно было всё:

— Вендиго.

— Что?

— Вендиго. У нас им детей пугали.

— Какой вендиго. Те тощие были, одни кости.

— Значит, откормился.

Морда повернулась на голос.

Он слышал хорошо. Он всегда слышал хорошо — и то, что говорили ему, и то, что говорили о нём, и то, что говорили шёпотом на другом конце площади.

— Вендиго, — повторил он.

───

Толпа шевельнулась.

Где-то ближе к северному краю по рядам пошло движение — не паническое, а такое, какое бывает, когда пропускают вперёд. Люди расступались и оглядывались назад, и по тому, как они расступались, стало понятно, кто идёт.

Асмодей вышел к помосту.

Он был без плаща, в одной рубахе, с бокалом в руке. Бокал он отдал кому-то из стоявших рядом — не глядя, просто протянул в сторону, и его взяли.

Потом поднял голову.

— Я здесь, — сказал он. Снизу вверх, с площади на помост, и голос у него был обычный, будто его окликнули на улице. — Я не знаю, кто ты.

Морда наклонилась к нему через край настила. Вблизи было слышно, что из приоткрытой пасти идёт не только воздух — там, в глубине, что-то было, и оно шло наружу вместе с дыханием.

— Я пришёл показать этим несчастным правду.

— Правду о чём?

— О том, что их обманули.

Асмодей смотрел на него молча.

— Спускайся, — сказал он. — Поговорим.

— Мне и отсюда хорошо.

— Тогда говори так, чтобы слышали все. Ты ведь за этим пришёл.

— За этим.

Он выпрямился во весь рост и обвёл площадь взглядом, и площадь под ним

затихла ещё плотнее, хотя тише, казалось, уже было некуда.

— Все вы здесь помните, как это было. Вас не звали. Ваш мир налетел на эту дыру,

разбился, и вас сюда высыпало вместе с щебнем. Вы ничего не выбирали.

Никто не возразил.

— И вот вы здесь. Восемь слоёв под ногами, в каждом что-то построено, и он вам

говорит: смотрите, как хорошо получилось. Он говорит вам это каждое Единство, и

каждое Единство вы киваете.

Он молчал ровно столько, сколько нужно.

— А я спрошу иначе. Раз уж нас сюда высыпало — что здесь наше?

— Земля под ногами, — сказал Асмодей. — Слои, дома, лампы. Всё, что мы

построили сами.

— А души?

— Нет.

— Почему?

— Потому что они были здесь раньше нас.

— Раньше. — Он повторил это слово так, будто взял двумя пальцами и разглядывает. — Они идут через нас и не знают, что мы есть. Ни одна из них ни разу не остановилась и не спросила, кто тут живёт. Для них тут никого нет.

— И что?

— И то, что «раньше» кончилось. — Он выпрямился. — Раньше здесь была пустая яма, через которую шли души. Потом сюда высыпало нас. Восемь раз. Мы построили тут всё, что тут есть, и нам отсюда не выйти никогда. Так чей это дом теперь — наш или тех, кто заходит по дороге?

— Наш, — сказал Асмодей. — И всё равно не всё в нём наше.

— Это как?

— Так бывает. Ты живёшь в доме, и дом твой, но в доме есть чужие вещи, и они не становятся твоими оттого, что ты рядом с ними спишь.

— Вещи.

— Я не то хотел сказать.

— Нет, ты сказал именно то. — Голос не поднялся ни на волос. — Целые души, каждая — как целый мир, и ты называешь их чужими вещами. А мы собираем с них пыль. Как нищие под столом.

— Этой пыли хватает.

— Хватает, — повторил он. И засмеялся — коротко, всего два раза, и смех был

неприятный. — Восемь слоёв, и все стоят на том, что осыпалось. Ты слышишь себя?

— Я слышу. Мы едим, строим, пьём вино. Никто не умер за то, что сегодня на этих

столах. Этого хватает.

— Они отдохнут здесь и уйдут жить заново. Туда, где небо и солнце. А мы останемся. Навсегда. И ты называешь это справедливым?

— Я называю это порядком.

— Это очередь. Ты выстроил всех в очередь за объедками и научил гордиться местом в ней.

Площадь молчала.

— Я предлагаю другое. Не крупицы. Всё. Каждый мир, до которого дотянемся,

каждую душу целиком. Бездна проглотит их один за другим, и не останется ничего,

кроме неё, — и вот тогда это будет наш дом. Единственный. Такой, каким всё было до первой звезды.

— И сколько миров ты собираешься съесть?

— Все.

— А потом?

Ответа не последовало.

Он стоял на краю помоста, и было хорошо видно, как он молчит: не задумался, не подбирает слово — просто ждёт, когда вопрос сам собой рассеется.

— А потом? — повторил Асмодей громче, чтобы слышали дальние ряды. — Ты съел всё. Миров больше нет, души не идут, поток кончился. Крупицам взяться неоткуда. Чем ты будешь кормить тех, кого сейчас зовёшь за собой?

— Найдём.

— Где? Ты сам сказал: не останется ничего, кроме Бездны. Из чего ты сделаешь им хлеб?

Он не ответил.

По рядам снова зашептались — и на этот раз не растерянно, а иначе. Спрашивали друг у друга то же самое и не находили ответа. Кто-то сказал громко, на весь свой угол: «И правда, чем?» — и ему ответили сразу несколько голосов.

Площадь качнулась обратно.

Это было слышно: гул стал плотнее, и в нём уже не было испуга. Люди снова стояли лицом к своему королю, и стояли ближе, чем минуту назад.

Он подождал, пока станет тише.

— Хорошо. Вы за ним.

Морда повернулась к площади.

— Стойте за ним. Я даже не буду мешать. Только сначала спросите себя вот о чём: а что вы будете делать, если однажды он решит, что вы стоите не там?

Никто не ответил.

— Он ведь уже так делал. Спросите у тех, кто пришёл из первых сближений, когда слоёв было ещё мало и всё только начиналось.

— Не надо, — сказал Асмодей.

— Впрочем, я и сам расскажу.

Голос пошёл поверх голов, в дальние ряды.

— Законов тогда почти не было. Слои строили наспех, лишь бы всех разместить, следить за порядком было некому. И ваш хозяин придумал, как быть. Он сделал себе стража. Своими руками, из осколков, вложил в него всё, что умел, — лучшее, что он сделал за всю свою жизнь…

— Хватит.

— …и отправил вниз, к вам. Чтобы никто никого не обижал и не трогал душ.

— Хватит!

Асмодей выхватил бокал у кого-то из ближних и швырнул.

Стекло разлетелось о доски, и вино плеснуло вверх, до самой морды.

Он не отшатнулся. Постоял, дал ему стечь по шерсти — а потом провёл языком по губам, снизу вверх, собирая то, что попало.

— И он не обижал, — сказал он. — Он наказывал. Тех, кто нарушил закон, и ровно за то, что нарушили. Наказывал сразу, на месте. Наказывал жестоко. Наказывал и тогда, когда наказанный уже не мог ни говорить, ни двигаться.

— Восемь циклов. Один дозор. Столько ему дали проходить, прежде чем пришлось останавливать своей же стражей. И стража после этого недосчиталась своих.

Асмодей молчал.

Площадь смотрела на него, а не на помост.

— И вот что вы должны понять, — сказал он. — Он делал это не сам по себе. Он вообще ничего не делает сам по себе. Он делал ровно то, что ему велели.

— Это неправда.

— Тогда скажи, что ты ему велел.

Асмодей не ответил.

— Ты его сделал. Ты его послал. Ты дал ему власть над теми, кто ниже. А когда он

сделал то, что умеет, ты убрал его с глаз долой — как убирают в чулан то, на что стыдно смотреть.

— И ведь до сих пор так. Он не выходит за пределы первого слоя. Дальше замка и лабиринта его не пускают — таскает пленных по лестнице, и всё. Короткий поводок.

Он выпрямился.

— Кустодес, — сказал он. — Хорошее имя. Ты сам придумал?

Асмодей молчал.

───

Молчание затянулось.

Он ждал. Молчание работало на него, и оба это понимали.

Асмодей заговорил первым.

— Ты сказал, что пришёл показать им правду, — проговорил он. — Ты показал.

Теперь говори, зачем пришёл на самом деле.

— Я уже сказал. За всем.

— Тогда спускайся.

Голос у него изменился. Не стал громче — стал другим, и по площади это прошло быстрее, чем слова: те, кто стоял далеко и не слышал, поняли по спинам передних.

Толпа начала пятиться.

Не вся сразу — от помоста, кругами, освобождая место. Кто-то оступился, кого-то толкнули, где-то упал и покатился бокал. Между Асмодеем и помостом стало пусто на десяток шагов.

Асмодей стоял в этой пустоте один.

Он не потянулся к поясу и не огляделся в поисках чего-нибудь тяжёлого. Просто чуть развёл руки от тела и опустил плечи.

Сперва загустел воздух.

Над пустым кругом всё поплыло — так дрожит и плывёт даль над раскалёнными камнями в жару.

Потом дрогнули лампы.

Огонь в ближних вытянулся в его сторону, будто его потянуло сквозняком. За ними следующие, и дальше, и дальше — по всей площади пламя легло в одну сторону, и тени от палаток разом поехали в другую.

От камней под ногами пошёл свет. Не яркий, синий — он выступал из щелей между плитами и растекался вокруг него кругом, и круг всё ширился, и плиты, которые он уже прошёл, продолжали светиться.

В первых рядах закрывали глаза руками.

Он поднял взгляд на помост, и глаза у него были уже не тёмные. Они горели.

С северного края площади кто-то пробивался напролом.

Кар'Вего шёл плечом вперёд, не разбирая, кого отодвигает, и всё равно не успевал: между ним и пустым кругом стояло ещё много спин, и спины двигались навстречу. С восточного края ломился Балам и отставал сильнее.

Он посмотрел на них сверху — сначала на одного, потом на другого — и снова на Асмодея.

Потом наклонилась через край помоста.

— Не надо, — сказал он почти ласково. — Не напрягайся так. Ты за вечер и без того

наработался: речь сказал, звёзды раздал, всех порадовал. Отдохни.

Морда опустилась ниже, так что оказалась над самой головой Асмодея.

— Я всё равно быстрее.

А потом произнёс:

— Ас-мо-дей.

По слогам. Медленно, с расстановкой, будто звал ребёнка, который прячется и уже понял, что его нашли.

Больше ничего не было.

Ни движения, ни замаха, ни вспышки. Огонь в лампах горел как горел. Топор так и стоял в досках.

Асмодей поперхнулся на полувдохе.

Свет под ногами погас разом, будто его втянуло обратно в камень. Пламя по всей площади выпрямилось.

Руки повисли. Он качнулся вперёд, переступил, пытаясь поймать равновесие, — и колени подломились. Он опустился на камни тяжело, всем весом, и остался стоять на коленях с запрокинутой головой.

Ни крика. Ни стона. Только воздух вышел из него со свистом — и обратно не пошёл.

───

Площадь стояла и смотрела.

Кар'Вего стоял в трёх шагах и не шёл дальше.

Он видел, как падают от удара, от яда, от болезни. Видел, как падают от страха.

Здесь не было ни того, ни другого, ни третьего.

На помосте распрямились.

Он оглядел площадь не спеша, слева направо, давая каждому время посмотреть на короля, стоящего на коленях в пустом кругу.

А потом улыбнулся.

───

Страницы замерли.

В стекло ударил ветер — не так, как в прошлый раз. Тогда он просто прошёл по

верхушкам; сейчас налетел разом, коротко и зло, и рама дрогнула в проёме.

Птица на подставке повернула голову к окну.

Палец сошёл со строки.

— Ну наконец-то.

За стеклом лес качнулся весь, от края до края, — и встал. Так же резко, как качнулся. Ни одна верхушка больше не шевельнулась.

— Сильнее, чем обычно.

Птица посмотрела на него.

— Знаю. Мне тоже не нравится.

Огонь в камине прогорел почти дотла, и угли лежали красным.

Книга осталась открытой. Он опустил её на столик у кресла, страницами вниз, — на том самом месте, где остановился.

— Вот тут и остановимся. Дальше всё равно хуже.

Птица не отводила взгляда от окна.

— Не сейчас. Пока дойдёт, пока разберётся. У нас ещё есть время.

Он откинулся в кресле и стал ждать.

----------