Злая самка хочет лишь стать сильнее, а мужья-звери жаждут пылких поцелуев

Они не позволяли ему умереть. Они жаждали медленно, дюйм за дюймом, переломить его хребет.

Ему подсыпали возбуждающие зелья, подкладывая к ложу прекрасных самок. Тогда он до крови прокусывал губу, и струйка алого текла по подбородку…

Для гордого, дерзкого, окрыленного золотистого юноши подобных унижений было с избытком, чтобы сокрушить весь его мир, но он не наложил на себя руки.

Он стиснул зубы до скрежета, заставляя себя цепляться за жизнь.

Он не имел права так просто сгинуть. Если он умрет, то и все его братья канут в небытие окончательно – и тогда никто, никогда не узнает через какой ад им пришлось пройти.

Горы трупов, реки крови, и сгинувшее до последнего человека войско.

У него не было права пасть за родину.

Тончайшая нить спасения, добытая жизнями тысяч братьев, предназначалась вовсе не для того, чтобы он просто так сдался смерти. Он был обязан добиться для них справедливости.

Он не мог смириться с таким концом – в случившемся не было его вины. Он отказывался принять подобный исход, твердо веря, что еще сможет все исправить, что эта мерзость в конце концов падет перед ним на колени.

Проглотив все унижения, перешагнув через растоптанную честь, ведомый лишь последним дыханием и одержимостью погибшими братьями, балансируя на лезвии ножа среди луж крови

он пробивался вперед, скрываясь в тенях, бежав из последних сил.

Его босые ноги стирались о камни чужих земель, а израненное тело топтало ледяные бури.

В конце концов он сумел вырваться и вернуться.

Однако он и помыслить не мог…

Что истинными убийцами, теми, кто сокрушил его, втоптал в грязь и обрек на вечные муки, станут вовсе не чужеземцы.

А та самая страна, которую он отчаянно защищал, и тот самый императорский двор, которому он верно служил, проливая кровь.

─ Почему погибла вся армия, а уцелел лишь ты один? ─ неслось сверху.

─ Если не было сговора с врагом, с чего бы им оставлять тебя в живых? ─ звучали ядовитые обвинения.

─ Трусливый предатель!

─ Наверняка заранее тайком продался неприятелю, погубив всё войско.

─ Знатные сынки вечно трясутся за свои шкуры. В смертный час они всегда бросают армию ради собственного спасения.

─ Шпион!

Высокие чиновники в роскошных одеждах вели суд в тронном зале, поражая словами острее кинжалов.

Его иссеченное ранами тело едва держалось на ногах, пока он снова и снова хрипло повторял: ─ Умоляю двор разобраться, почему не подошло подкрепление! Умоляю проверить ложные донесения о реке Илань! Умоляю установить истину и выплатить компенсации семьям павших товарищей…

Никто не желал его слушать.

Никого не волновали его раздробленные кости и истерзанная плоть.

Никто не спрашивал, как ему удалось совершить этот побег длиною в тысячу ли.

И тем более никого не заботило, что полегло то самое войско, которое до последнего прикрывало его отход.

Все видели лишь один несомненный итог: все погибли, а он выжил.

А раз выжил – значит, виновен.

Выжил – значит, предатель.

Выжил – значит, продался врагу.

Он стоял на коленях посреди холодного тронного зала, перемазанный в запекшейся крови и покрытый незаживающими ранами. А те, кто судил его, восседали наверху – холеные, облаченные в парчу и шелка. Он отдал войне всю свою кровь и саму жизнь, но никто не удостоил его и взглядом.