Лю Фань усмехнулся и протянул с расстановкой: ─ Только что сам Хэ Юйчжу подтвердил, что он со мной шутил.
─ Какая удача, я ведь тоже тогда валялся на земле, цеплялся за его штаны, ревел и голосил исключительно шутки ради.
─ Вы же не думаете, что всё было всерьез?
─ Слова ребенка никто во дворе принимать всерьез не станет, а на улице тем более.
─ Кто же станет всерьез воспринимать детские россказни?
─ Ты… ─ Хэ Юйчжу задохнулся от злости, не в силах вымолвить ни слова.
И Чжунхай снова выскочил на передний план заступаться: ─ Да ты просто изволишь кривляться и пакостничать. Какая же это шутка, это чистой воды клевета и попытка опорочить человека, с какой стати называть это баловством?
Взгляд Лю Фаня скользнул с Хэ Юйчжу и уперся прямо в лицо И Чжунхаю: ─ Первый дядя, что это за речи?
─ Во всем дворе любой знает, что вы – образец морали, справедливый, беспристрастный и самоотверженный Первый дядя, а дела решаете честнее некуда.
─ Только сегодня я гляжу на вас и никакой справедливости в помине не вижу.
─ Вы от начала и до конца тянете лямку Хэ Юйчжу, это…
Шух…
Лицо И Чжунхая мгновенно переменилось в цвете.
Справедливость? Образец морали? Эти слова вонзились в его лицо острыми ножами.
И Чжунхай больше всего на свете дорожил своей репутацией – тем самым капиталом, что он кропотливо копил десятилетиями.
С тем, кто посмел бы посягнуть на его вывеску, он был готов грызться насмерть.
─ Лю Фань, ты, паршивец, какую чушь несешь? ─ И Чжунхай помрачнел, повысив голос до крика. ─ Не боишься, что я тебя сейчас из этого двора вышвырну?
Лю Фань ни капли не испугался, напротив, рассмеялся еще звонче: ─ Ого, Первый дядя, а жару вы давать умеете! Я же просто правду матку режу… На словах вы ратуете за справедливость, а поступаете совсем некрасиво. Что такое, правду-матку от простых людей слушать не привыкли? Судя по вашему апломбу, вы тут собрались в единоличные императоры поиграть?
Пх…
И Чжунхай как раз отхлебнул чаю, да так и выплюнул услышанное.
Единоличный император… Шапка оказалась слишком велика, ему такую не сносить.
Фиолетовая рожа его сделалась темнее дна котла.
Ярость в груди подступила к самому горлу, но он подавил ее и не дал выплеснуться наружу.
А что он мог поделать? Стать всамделишно ввязываться в спор с семилетним пацаном? Тогда куда девать остатки собственного лица?
Если рухнет созданный годами образ, как ему потом жить в этом дворе?
В этот момент Лю Фань нанес удар милосердия: ─ Все мы соседи, живем под одной крышей, по идее должны быть на равных. Если Хэ Юйчжу мог со мной шутить, почему я не имею права пошутить с ним в ответ? Первый дядя, не слишком ли однобоко? Выходит, ему позволено жечь костры, а мне и фонарик зажечь нельзя? Не слишком ли самоуправно вы себя ведете?
─ Как это называется… не диктат ли часом?
Пх…
И Чжунхай подавился второй порцией чая.
Этот мальчишка словно занес клинок над его шеей.
Что делать?
Если он заявит, что шутки Лю Фаня вовсе не шутки, значит, открыто признается в деспотизме и единоличной узурпации.
Если же он признает это шуткой, то сегодняшнее представление можно считать окончательно провалившимся.