─ Бабушка! Бабушка! – Мы хотим рыбу, сходи к Лю Фаню, попроси немного!
Цзя Чжанши знобило с лихорадкой, она только-только собиралась вздремнуть, как одеяло внезапно сорвали, отчего ее снова пробрал озноб.
─ Ай, замерзла насмерть… – она еле-еле приоткрыла глаза. – Баннгэн, в чем дело? Накинь одеяло обратно!
Баннгэн не выпускал край из рук: – Бабушка, мы хотим рыбы! В доме Лю Фаня готовят рыбу в масле, слюнки текут!.
Раньше, если кто-то во дворе стряпал что вкусное, Баннгэн непременно выпрашивал порцию.
Не дают?
Тогда пошлю бабушку.
Стоило Цзя Чжанши появиться на пороге, как соседи из вежливости делились хоть чуточку, как бы ни противились в душе.
Если же попадался упрямец, Цзя Чжанши укладывалась прямо на земь, голося и проклиная на чем свет стоит, и тогда отказать не смел никто.
Вот почему в этом дворе Баннгэн успел попробовать лакомства из каждого дома.
И теперь, когда у Лю Фаней тушат рыбу, ему тоже приспичило отведать.
Но на сей раз Цзя Чжанши пришла в тупик.
Отношения с соседями испорчены окончательно, да и старые долги никто не отменял.
Цзя Чжанши отчетливо понимала: у этого сопляка Лю Фаня нрав железобетонный, ничего он не даст. К тому же днем во время ловли она успела насолить ему по полной программе.
Идти нельзя.
Пойдешь – вернешься ни с чем, только лишний раз позору оберешься.
─ Никуда я не пойду! – Цзя Чжанши отвернулась к стенке. – Между нами и семейкой Лю нет никаких родственных уз, с какой стати им делиться? Внучек, поешь-ка спокойно своего ужина, а мне нужно вздремнуть.
С этими словами она уткнулась лицом в подушку и закрыла глаза.
Тут терпение Баннгэна лопнуло окончательно.
Я от этой острой рыбы чуть с ума не сошел, а ты, старая калоша, смеешь меня игнорировать?
─ Какое еще вздремнуть! Старая ты бесстыжая калоша, только и знаешь что дрыхнуть! А ну марш за рыбой!
Оставшись без лакомства, мальчишка рассвирепел. Он вцепился в одеяло Цзя Чжанши и рывком стянул его на пол.
Парню исполнилось двенадцать, рослый, силенок не занимать.
Одеяло рухнуло на землю бесформенным комком.
Цзя Чжанши ошарашено уставилась на внука, и лишь спустя долгое время пришла в себя: – Внучек… ты что сказал? Ты на бабушку ругаешься?
─ Назвал старой калошей?
Сердце Цзя Чжанши сжалось так, будто ее пырнули ножом.
Я ради тебя душу выворачиваю, лелею, холю, а ты, паршивец, посмел меня обругать?
Назвать старой калошей?
И сказать, что у меня нет совести?
Пхм…
Цзя Чжанши за всю жизнь не испытывала такого унижения, изо рта у нее фонтанчиком брызнула кровь, тело качнулось, и она тяжело рухнула затылком на подушку.
─ Бабушка! Бабушка! – завизжала перепуганная Сяодан.
Баннгэн тоже завопил: – Старая калоша! Проснись! Старая калоша… бабушка…
Цинь Хуайжу с испуганным лицом влетела в комнату и аж в лице изменилась, увидев такую картину.
─ Что такое? Что стряслось?
─ Мама! Мама!
Цинь Хуайжу бросилась трясти свекровь.
Цзя Чжанши с трудом приоткрыла веки и слабым голосом проговорила: – Хуайжу… не тряси, голова кружится ужасно, дай поспать… у-ух…
Сказав это, Цзя Чжанши обмякла, точно побитый морозом баклажан, и безвольно растянулась на постели.