Поместье, которого нет: Бездна

Две дуги круто уходили назад и в стороны, и от каждой поднималось по нескольку

отростков, загнутых вверх. У основания рога были толстыми, к концам сходили на нет. Сухие, без гладкости — с трещинами вдоль, кое-где обломанные.

Топор он нёс открыто, в одной руке, опустив к самой земле, и лезвие оставляло за собой на камнях длинную белую царапину.

На середине пути он поднял голову и посмотрел поверх ближних — туда, где толпа была гуще и где его ещё не заметили.

Смотрят. И не двигаются.

Там, в глубине, женщина плакала и не вытирала лица — она всё ещё стояла,

запрокинув голову. Двое подняли ребёнка на плечи, чтобы тому было лучше видно

небо. У палатки кто-то говорил соседу, задыхаясь: смотри, вон та, крайняя, у самого края — я такую помню, у нас такая была.

Была.

Целый мир у тебя был. С настоящим небом, и звезда в нём стояла где положено. А теперь ты на дне ямы, тебе дали горсть крупиц — и ты плачешь от счастья.

Кто-то отходил слишком медленно.

Бедро задело его на ходу, будто он был дверью. Того снесло в прилавок, доски

треснули, посуда посыпалась на камни. Он упёрся рукой, начал подниматься — и тут над ним прошла тень.

Подниматься он передумал.

Восемь раз миры погибали. Восемь раз вы собирали из обломков себе конуру и говорили: вот, у нас получилось.

Ближе к помосту стояли плотнее, и пришлось идти медленнее, раздвигая плечом.

Он вам это внушил, и вы поверили. Что брать целиком нельзя. Что можно только пыль, только крохи, только то, что само осыпалось. Что надо быть благодарными.

Вы даже не пробовали.

У самого помоста толпа кончилась.

Помост стоял пустой. Доски, три низкие ступени сбоку — и никого. Тот, кто говорил отсюда полсола назад, давно спустился к своим и стоял теперь где-то там, в толпе.

───

Ступени скрипнули под копытом.

Он поднялся на помост, прошёл его насквозь и остановился у самого края — там, где доски нависали над первым рядом.

Потом размахнулся и опустил гигантский топор на настил, вонзив его по самый обух.

Доски лопнули, помост дрогнул весь, и грохот пошёл над площадью, накрыв собой музыку, голоса, смех.

Тишина упала разом.

Топор остался стоять в досках. Плащ соскользнул с плеч и лёг у копыт.

То, что стояло на помосте, было выше любого на площади на две головы. Тело покрывала бурая шерсть, жёсткая и свалявшаяся прядями на груди и предплечьях, а под шерстью не угадывалось ничего человеческого: плечи слишком широкие, руки слишком длинные, спина согнута вперёд — так стоят звери, которых заставили выпрямиться. Брони почти не было: широкий пояс, наплечник слева и кожаный ремень наискось через грудь — пустой.

Морда была оленья. Вытянутая, узкая, с чёрными губами, которые не сходились до конца.

Глаза жёлтые. Круглые, без белка. Лампы горели внизу, под помостом, и свет до них не доставал — но видно их было всё равно.

Теперь стало понятно и про рога. Вблизи и при свете они оказались не серыми и не белыми: тёмно-алые от основания до кончиков, и цвет этот был не краской и не породой.

Он оглядел площадь, всматриваясь в толпу.

— Асмодей!

Голос был негромкий, но дошёл до дальних рядов — низкий, идущий из груди, из тех, что не надо повышать.