Поместье, которого нет: Бездна

Цикл, с которого всё началось

Первое, что видит всякий, кто попадает в Бездну, — это лампы.

Они горят везде: на столбах, на карнизах, над дверями, вдоль дорог, у ворот и над воротами. Их не гасят никогда, потому что гасить не для чего — утро не наступит. В Бездне нет солнца, нет луны, нет неба. Есть тьма, не злая и не голодная, просто тьма, та самая, что покрывала всё сущее до появления первой звезды. И есть лампы.

Свет у них жёлтый и тёплый. В нём всё кажется чуть добрее, чем есть.

Неба здесь тоже нет. Если задрать голову, наверху чернота — но это не пустота и не высота. Это дно второго слоя, и оно висит над городом так же твёрдо, как земля лежит под ногами. Над вторым точно так же лежит третий. Над третьим четвёртый. Восемь слоёв, один над другим, а выше восьмого — та самая тьма, что была здесь до всего.

Бездна не мир под небом. Бездна — восемь миров, положенных друг на друга.

Город стоял на самом дне. Серый камень, невысокие дома, чёрные каменистые поля. Стен у города не было — от кого их ставить.

В середине лежала площадь, округлая, обнятая домами, и в этот цикл её было не узнать: всю, от края до края, забили палатками и прилавками. Жарилось мясо, пахло горелым сахаром, монеты с весами на одной стороне и кругом на другой звонко переходили из рук в руки — куда быстрее, чем в обычные циклы.

Ни одна тварь ради этого не умерла. Мясо, как и всё, что здесь едят, делали из крупиц — той пыли, что оседает после проходящих душ. Душа не теряет от этого ничего и даже не замечает потери. Так придумал тот, кто жил во дворце, и с тех пор Бездна кормилась, никого не убивая.

───

Поодаль от города поднимался холм, и на вершине его, выше всех ламп, стоял дворец.

Склоны его заросли. Внизу, в городе, земля родила скупо и неохотно, с трудом давая жёсткие корнеплоды, — а здесь, наверху, поднимались кустарники в высоту одноэтажного дома, местами и выше, и стояли деревья с настоящей листвой.

Заросли были не украшением, а лабиринтом. Кусты сплетались в глухие зелёные стены, выше которых не заглянешь и сквозь которые не пролезешь; ветви смыкались над дорожками, и коридоры между ними тонули в темноте, куда не доставал свет ламп.

Лабиринт сам решал, кого куда вести. Любопытному он открывал сады с ручьями и беседками. Нуждающегося выводил прямо к воротам замка. А того, кто шёл со злым умыслом, водил кругами и менял проходы до тех пор, пока гость не выбивался из сил и не забывал, зачем пришёл.

Во дворце жил тот, кого называли Асмодеем.

Королём его никто не назначал, и сам он себя так не звал. Просто в какой-то момент оказалось, что все уже говорят «король», а поправлять было поздно.

───

Лабиринт кончался внутренним двором, от которого широкая лестница вела к воротам замка. Наверху, у самых створок, стояли двое.

Балам — высокий, широкоплечий, с длинными волосами цвета пепла, почти белыми в свете ламп. Лицом он походил на человека, но выдавали его жёлтые кошачьи глаза и зубы, острые, как у акулы. Кар’Вего — коротко стриженный, черноволосый, чуть ниже товарища; кожа его больше напоминала толстую шкуру, хотя цветом почти не отличалась от человеческой. Он стоял прямо, как клинок, и смотрел вдаль, поверх зелёных стен лабиринта.