Поместье, которого нет: Бездна

Город лежал в отдалении от замка. Отсюда он был горстью тлеющих углей в темноте. Гул толпы сюда почти не доходил — только когда ветер поворачивал, приносило обрывок музыки и снова уносило.

Оба были при оружии и в парадном — как те, кто собрался на праздник и застрял у порога.

Парадное у стражи одинаковое: тёмный кафтан с высоким воротом, серебряная нить по обшлагам, кованый пояс с пряжкой в виде весов. Чистое, целое, подогнанное по росту — за этим следили.

Разница была в мелочах. У Балама сапоги начищены так, что в них отражались лампы, ворот застёгнут под самое горло, нить на обшлагах лежала волосок к волоску. Видно было, что готовился заранее и делал это с удовольствием.

Кар’Вего просто оделся.

— Кар’Вего.

— Что.

— Мы идём или мы стоим?

— Стоим.

Балам вздохнул.

— До следующего Единства восемь марев. Восемь. А ты будешь стоять здесь и смотреть, как празднуют другие.

— Я буду стоять здесь и смотреть, чтобы другие могли праздновать.

— Там внизу лавки. Музыка. Я, между прочим, рассчитывал найти себе даму сердца.

— Найдёшь на следующем Единстве.

— На следующем я буду на целый сход старше. Восемь марев, Кар’Вего. Целый сход. За сход человек успевает жениться, разочароваться и уехать.

— Ты не человек.

— Я образно.

Кар’Вего не ответил. Он смотрел на далёкие огни и, кажется, считал их.

— Ты вообще меня слышишь? — спросил Балам.

— Слышу. Сегодня внизу весь слой на одной площади. Все пьяные, все счастливые, все спиной друг к другу.

Балам помолчал.

— Думаешь, сегодня?

— Я думаю, что если бы я был Пожирателем, я бы выбрал сегодня.

Улыбка сползла с лица Балама не сразу — сначала он попробовал её удержать, потом бросил.

— Знать бы, из какого сближения эта дрянь к нам пробралась, — сказал он тише. — Было бы легче её вырвать.

— Мы не знаем. И не узнаем.

— Кто-то же принёс.

— Кто-то же принёс, — согласился Кар’Вего. — Может, и я.

Балам посмотрел на него.

— Я помню, как лёг спать дома, — сказал Кар’Вего. — Проснулся уже здесь. Что было между — не моё воспоминание. Я не знаю, что я принёс с собой.

Балам не нашёлся что ответить.

Он был уроженец. Он родился уже тут, под лампами, и слово «дома» в его голове означало этот город и ничего больше. Он видел, как миряне иногда останавливаются посреди улицы и смотрят вверх, в черноту. Он никогда не понимал, что они там ищут.

— Ладно, — сказал он. — Стоим.

───

Снизу, из лабиринта, донёсся лязг цепи.

Зелёные стены выпустили во двор высокий силуэт. Он походил на марионетку или голема — нечто созданное, а не рождённое. Кожа из грубого чёрного камня обтягивала тощее тело. Лицо было гладким, как маска: ни глаз, ни носа, ни рта. Только пустота. В правой руке он держал двуручную булаву с вытянутым ромбовидным остриём, в левой — цепь, такую же чёрную, как он сам, но пронизанную алыми пульсирующими жилами.

Цепью он волочил пленника: серокожее существо с закрученными рогами и чёрными провалами вместо глаз.

Силуэт пошёл вверх по лестнице — ровно, не сбавляя шага, будто за ним ничего не тащилось. Пленник упирался пятками, срывался и считал затылком каждую ступень.