Гробокопатель: Зеркало Сюаньмин

Люличан — главным образом стеклянные изделия: черепица для крыш, карнизы, охранители могил, души-бутыли. Кроме стекла — ещё живопись и каллиграфия, древние книги, принадлежности для письма, печати, чайники, резьба по слоновой кости, танки.

Раньше книги, свитки и прочие учёные премудрости продавали на улице Гунъюань у северного храма Юнхэгун. Но когда начали искоренять «четыре пережитка», лавки разгромили, и торговля перебралась сюда.

В Баогосы — медные монеты, старинные монеты, марки, бронза, золотые и серебряные украшения, оружие и доспехи, а также древний нефрит — украшения и безделушки.

Паньцзяюань — за воротами Цзоаньмэнь, Цицикоу — за Чунвэньмэнем, Люличан — у Хэпинмэня, Баогосы — у Гуанъаньмэня.

Потому и говорят: приехал в столицу товар сбывать — спросят, в какие ворота путь держишь, и сразу ясно, что у тебя в руках. Те, кто берёт чёрный товар, — люди с деньгами и связями, и с расхитителями из всех краёв, и с бродячими скупщиками древностей связаны тысячью нитей.

А раз есть связи — значит, убить такого, как я, — дело хлопотное.

…

Снять меня с лотосового трона удалось только минут через двадцать.

Железные палочки, хоть ему на вид и под пятьдесят, оказался таким ловким, что я позавидовал. С пятиметровой высоты спрыгнул — и приземлился как ни в чём не бывало.

А я всё канителился: ухватился за край, свисаю, гляжу вниз — два этажа, не меньше, и руки разжать боюсь. Так и висел бы, если б он не пригрозил, что пристрелит меня, если не слезу, и не сказал, что буду тут висеть как сторожевой дух при вратах.

Толстяк помог мне подняться — я всё это время сидел на земле и тёр ушибленный зад — и, ухмыльнувшись, показал на меня пальцем:

— Ай, Шунь-цзы, ну ты и хорош! Весь в пыли, как чучело. Как ты сюда попал? Башка-то вон — кровь.

Я глянул на себя: чёрный спортивный костюм весь в серой пыли, на голове, видно, то же самое. Потрогал засохшую корку на лбу — лицо, небось, как у привидения: фингалы под глазами, ссадины. То-то они так и шарахнулись.

Подняв голову, я наконец увидел зал целиком.

Небо над пещерой — как опрокинутая чаша, выложенная толстым синим кирпичом. Огромная статуя Будды, хоть и без головы, — ростом с пятиэтажный дом. Пропорции ладные, одежды прочерчены ясно. Вся отлита из железа, краска с неё облупилась, и она выглядит серой, невзрачной. Кое-где проступает чёрный металл, и хоть всюду ржавчина, но мастерство, с которым она сделана, не скроешь.

Будда сидит со скрещёнными ногами, ладони сложены на животе, большие пальцы соприкасаются — жест глубокого созерцания. На груди вырезана свастика. Я несколько мгновений смотрел на неё, и на меня накатила давящая волна.

Под Буддой — лотосовый трон высотой метров в пять-шесть, каждый лепесток — больше метра. В целом он круглый, диаметром не меньше пятидесяти метров.

На троне вырезаны восемнадцать архатов. Но совсем не в буддийском обличье — не милостивые, всезрящие, а с выпученными, злыми глазами, свирепые. Взгляды у них такие живые, что, когда я водил глазами по ним, мне казалось, что они тоже следят за мной.