Бесконечное пришествие Чёрной Луны

Глава 19

Цзян Мин стоял на краю обрушившейся террасы. Арматура, словно переломанные кости зверя, пронзала бетон, а ночной ветер приносил запах гнилой древесины. Некая неописуемая сила подтолкнула Цзян Мина вперед, заставляя переступить через обломки. Стоило кончикам пальцев коснуться железной двери главного корпуса, как проржавевшие петли издали пронзительный стон. Нахлынувшая тьма ощущалась почти физически, вязко обволакивая глаза. Цзян Мин крепче сжал старый фотоаппарат — металл корпуса стал скользким от холодного пота.

Поколебавшись, он решил довериться инстинктам и направился вглубь здания. Внутри царил абсолютный мрак, двигаться дальше было невозможно. Цзян Мин взглянул на камеру, висевшую на шее, и нажал на кнопку спуска. В тишине, подобной могильной, звук затвора прозвучал как выстрел, а серебристо-голубая вспышка разорвала темноту. Взвешенная в воздухе пыль на мгновение превратилась в Млечный путь, осветив извилистую каменную лестницу, ведущую на чердак. Каждые три шага приходилось нажимать на спуск. В рваных вспышках света Цзян Мин видел расставленные в нишах манекены в человеческий рост. У первой группы мужская голова была запрокинута под неестественным углом, пластиковые глазные яблоки выпучены; рука манекена сжимала запястье куклы-ребенка, чья левая ступня застряла в щели между ступенями, вывернутая в обратную сторону.

Постоянно вспыхивающий свет дробил пространство, превращая реальность в покадровую анимацию: кукла-женщина в платье в цветочек занесла над головой прут, а у куклы-ребенка внизу был вспорот живот, набитый бурой ватой. На повороте висели сросшиеся манекены — четыре детских туловища, сшитых наподобие паутины. В их стеклянных глазах были вмонтированы микроскопические экраны, транслировавшие по кругу одну и ту же картинку: обеденный стол, на котором в фарфоровой тарелке лежало нечто обугленное и бесформенное.

Когда вспыхнул тринадцатый раз, пальцы нащупали ледяную дверную ручку. В ту же секунду, как створка поддалась, на сетчатку обрушился ослепительно белый поток света от потолочной лампы, навсегда выжигая в памяти вид этой тридцатиметровой клетки. С потолочной сетки свисaли детские соски, на матрасе проступили плесневелые пятна, напоминавшие отпечатки рук, а края бумажек под подстилкой были неровными, словно их рвали зубами. Детский почерк на глазах искажался и корчился: Прости меня, мама, я больше не буду плакать, никогда, умоляю, вернись, я правда очень голоден, я съем всё, что ты дашь, я так хочу спать, мама, не бросай меня, я хочу есть, есть, есть, мама больше не любит Цзян Мина, есть. Прости меня мама — слово прости было перечеркнуто крест-накрест и написано заново, а слово есть повторялось всё безумнее, пока последняя строка не прорвала бумагу. Неужели мать заморила собственного ребенка голодом?

Старый телевизор с электронно-лучевой трубкой с гулом очнулся. В помехах замелькало изображение комнаты, где железная клетка идеально накладывалась на тень позади Цзян Мина. Мужчина в рабочей одежде стоял спиной к камере, а у его ног яростно дергался мешок, из которого выпали розовые часы с Микки Маусом. Когда топор опустился, брызнула не только кровь — несколько зубов ударились о стекло объектива. Как только мешок затих, мужчина резко обернулся — экран тут же залило снегом помех, но в последнем кадре отчетливо проступило лицо мужского манекена из ниши.