Месть императорской стражи

В конце концов, Фу Тинчжоу был родным внуком Фу Юэ. Если бы Фу Тинчжоу не хотел, Фу Юэ вряд ли задумал бы оставить Ван Яньцин в семье Фу. Фу Юэ видел, что Фу Тинчжоу не отвергает Ван Яньцин, более того – близок с ней, потому и взял на себя смелость решить всё за внука.

Но Фу Юэ слишком хорошо воспитал внука: Фу Тинчжоу походил на деда и даже превзошёл его. То, что Фу Юэ постановил, Фу Тинчжоу осмеливался отменить.

Фу Тинчжоу перелистал книгу в руках, небрежно отложил её и спросил:

– Чего это вдруг? Ты раньше не любила книги сунских авторов.

Ван Яньцин улыбнулась:

– Делать нечего, вот и листаю.

Какая там «любила – не любила». Это Фу Тинчжоу не любил.

За десять лет в поместье Чжэньюаньхоу у неё почти не осталось собственных пристрастий. Что читал Фу Тинчжоу – то читала и она; что нравилось Фу Тинчжоу – тому она и училась. Фу Тинчжоу был всей её жизнью. Теперь Фу Тинчжоу собирался жениться на другой, и в сердце Ван Яньцин образовалась пустота. Беря книгу, она не подумала и взяла эту.

Фу Тинчжоу посмотрел ей в глаза, не стал допытываться и спросил:

– В этом году зима холодная. Нога ещё болит?

У тех, кто занимается воинским делом, рано или поздно появляются болячки. Однажды Ван Яньцин, спасая Фу Тинчжоу, упала с лошади – с тех пор у неё осталась хворь: в сырую и холодную погоду болела голень. Ван Яньцин покачала головой:

– Ничего. Столько лет прошло, давно зажило.

Фу Тинчжоу протянул руку, по привычке собираясь коснуться её ноги. Ван Яньцин встала налить чаю и попутно уклонилась. Рука Фу Тинчжоу на мгновение замерла в воздухе, затем он незаметно убрал её. Он ещё немного посмотрел на Ван Яньцин и сказал:

– Зачем тебе самой возиться с чаем? Несколько дней не виделись – уже отвыкла от второго брата?

Эта фраза звучала обыденно, но в ней был скрытый смысл. Повзрослев, Фу Тинчжоу редко называл себя «вторым братом» – он ведь ей не брат, зачем поминать это? Если он вспоминал старое обращение – значит, был недоволен.

Ван Яньцин опустила глаза и через мгновение сказала:

– Что ты. Второй брат всё делает с умом, я, конечно, доверяю второму брату.

Ван Яньцин держалась кротко, словно её недавнее уклонение было случайностью. Гнев Фу Тинчжоу понемногу утих: он подумал, что Ван Яньцин десять лет прожила в семье Фу, и то, что она не сразу смирилась, естественно. К тому же, если она ревнует – значит, он ей небезразличен.

Остаток гнева Фу Тинчжоу рассеялся. Он взял Ван Яньцин за запястье и потянул сесть. На этот раз она не уклонилась и покорно села рядом. Фу Тинчжоу ощутил под пальцами кожу, гладкую, как снежный шёлк, и смягчил тон:

– Все эти дни я был занят делами при дворе, не мог к тебе зайти. Не приходил ли кто к тебе с разговорами?

Ван Яньцин десять лет жила в чужом доме – разве могла она не понимать таких вещей? Опустив ресницы, она тихо покачала головой:

– Что ты. Госпожа-тайфужэнь[1] и госпожа-лаофужэнь[2] ко мне очень добры. Что есть у сестёр Фу, то есть и у меня. Я часто тревожусь, что делаю недостаточно и не могу отблагодарить старших, как же я могу верить чужим сплетням?

Ван Яньцин не стала отрицать, что в поместье ходят пересуды: каковы его мать и бабушка, Фу Тинчжоу и сам знал. Но она и обозначила свою позицию. Эта тактичность и сообразительность очень понравились Фу Тинчжоу.