Все те письмена и наречия шести поверженных им царств он уже свел к единому стандарту.
Если в потомке империя снова распадется на части, разве все те завоеванные им земли, установленные им порядки и единое письмо не пойдут прахом?
Цинь Тянь увидел на лице Ин Чжэна выражение человека, готового стереть с лица земли любого, кто посмеет посягнуть на целостность его владений: ─ Брат Чжэн, все совсем не так, как ты думаешь. С тех пор как ты объединил Поднебесную, в будущем в каждую смутную пору находились герои, что вновь собирали ее воедино. Ты стал примером для грядущих императоров, ты – первый император на вечные времена.
Первый император на вечные времена.
Зрачки Ин Чжэна едва заметно дрогнули. Эти четыре слова вспыхнули в его груди жарким пламенем, мгновенно разлившаяся по всем суставам и жилам.
Он не боялся проклятий потомков, не боялся обвинений в жестокости; больше всего он страшилсь быть преданным забвению, боялся, что труды всей его жизни сгинут в реке времени без следа.
Но Цинь Тянь назвал его первым императором на вечные времена.
Люди будущего именуют его первым императором.
И к тому же в любую смуту находятся герои, способные вновь объединить Поднебесную.
Что это значит?
Это значит, что пройденный им путь, созданная им держава, его воля и его дух пронеслись сквозь тысячелетия, продолжая вдохновлять императоров грядущего.
Поданный им пример ведет за собой всё новые поколения героев, что следуют по его стопам.
Вот это и есть подлинное бессмертие.
─ Что же до иностранных языков, ─ продолжил объяснять Цинь Тянь, ─ то это английский и наречия иных держав. Поднебесная огромна, и Великая Цинь занимает в ней едва ли сотую, а то и тысячную долю. Об этом я расскажу тебе позже, не спеша.
Великая Цинь занимает лишь сотую долю Поднебесной.
Эти слова заставили Ин Чжэна переключить внимание с мыслей о титуле «первого императора».
Лишь сотую долю?
Его Великая Цинь простиралась от Лунси на западе до Лядуна на востоке, от гор Иньшань на севере до Южного моря на юге. На востоке – до самого океана, на западе – до зыбучих песков, на юге – до земель Белого затвора, на севере – до пределов Шуофан.
Небо кругло, земля квадратна, и все, что под небесами, – государева вотчина. Он всегда верил, что нет ничего под солнцем, что не принадлежало бы императору, и что его Великая Цинь – это и есть вся Поднебесная целиком.
Но теперь человек, явившийся из эпохи две тысячи лет спустя, говорит ему, что Великая Цинь – это лишь малая песчинка в масштабах мира.
Сотая доля.
Остальные девяносто восемь процентов Поднебесной он никогда не видел, на картах они не отмечены, и он даже вообразить их себе не мог.
Кровь в жилах Ин Чжэна закипела.
Ему показалось, что он снова вернулся в те дни своей юности, когда только взошел на трон и был полон дерзких надежд; он словно вновь оказался в зрелых годах, когда вел за собой бесчисленные рати, сокрушая одно царство за другим.
Те грани его характера, что успело сгладить время, в этот миг вновь обрели прежнюю остроту.
Цинь Тянь, глядя на огонь, разгоревшийся в глазах Ин Чжэна, вдруг немного встревожился: не слишком ли много он выболтал?