Осторожность Ли Сы, наблюдательность Мэн И, маска спокойствия Чжао Гао, угрюмость Хухая, а также смеси благоговения и любопытства на лицах остальных чиновников – ничто не укрылось от его глаз.
Когда всеобщее внимание вновь сошлось на фигуре Цинь Тяня, Ин Чжэн отставил бронзовую чарку и слегка кашлянул.
В шатре мгновенно воцарилась тишина.
Все опустили палочки, прекратив жевать.
Ин Чжэн поднялся со своего места.
Ростом он обладал выдающимся, и в тот момент, когда он встал, весь просторный шатер будто бы стал ниже.
Его лицо сияло здоровьем, глаза горели огнем, а голос звучал раскатисто.
─ Одиночество ныне объявляет… – он сделал небольшую паузу, обведя взглядом каждого присутствующего и зафиксировав взор на Цинь Тяне. – Возвысить пресветлого мужа Цинь Тяня в чин Гоши Великой Цинь!
Тишина в шатре длилась лишь мгновение, а затем все поднялись как один.
Ли Сы среагировал первым.
Он взял свою чарку, повернулся к Цинь Тяню, почтительно согнулся в поклоне, подняв чарку выше бровей, и произнес звучным голосом: ─ Ли Сы приветствует Гоши.
Мэн И тут же последовал за ним: подхватив чарку и отвесив глубокий поклон, он произнес с еще большим жаром: ─ Мэн И приветствует Гоши.
Затем поднялись остальные чиновники – один за другим, словно волна за волной.
Кто с вином, кто с пустым поклоном, каждый выражал почтение по-своему, но степень подобострастия у всех была удивительным образом едина.
Цинь Тянь отложил палочки, встал и слегка кивнул собравшимся в знак ответного приветствия.
Ин Чжэн, наблюдая за реакцией Цинь Тяня, остался доволен.
Ни дерзости, ни излишней гордыни – именно так и подобает вести себя истинному гоши.
А те прорицатели и алхимики при малейшей милости падали ниц и бились лбами о землю, выказывая такую раболепную благодарность, что на них тошно было смотреть.
Цинь Тянь был совсем другим.
Ему не нужно ни перед кем лебезить, потому что он ничего не просил ни у одного из смертных.
Он пришел сюда не ради почестей или высоких должностей, а ради долголетия самого Ин Чжэна.
Сердце императора слегка потеплело, хотя внешне он не дрогнул ни единым мускулом. Он вновь опустился на свое место, взял чарку и произнес зычно: ─ Господа, испьем до дна во славу Гоши!
─ Во славу Гоши! – вразнобой отозвались сановники, и звонкий стук бронзовых чарок разнесся под сводами шатра.
После трех кругов вина напряжение в воздухе немного спало.
Чиновники начали перешептываться меж собой, некоторые подходили к Цинь Тяню с чарками, и тот не отказывал никому, осушая чашу за чашей без малейшего изменения в лице.
Он пил легко, держался свободно, чем резко контрастировал со всеми этими сановниками, которые перед каждым глотком делали вид, будто взвешивают на весах всю свою судьбу.
Ин Чжэн сидел во главе стола, перевел взгляд на Чжао Гао и вдруг произнес тихо, но так отчетливо, что услышали все:
─ Чжао Гао, ступай, станцуй нам что-нибудь для веселья.
В шатре вновь воцарилась тишина.
Да такая мертвая, будто кому-то крепко сжали горло.