Фусу далеко, в Шанцзюне, и стоит лишь слегка подправить высочайший указ, как Поднебесная окажется в руках Хухая, а он, Чжао Гао, станет первым сановником новой эпохи.
Но теперь все изменилось.
Болезнь императора побеждена.
Тело, бывшее на пороге могилы, всего за полчаса обрело здоровый румянец и прежнюю крепость, и теперь правитель выглядел даже здоровее, чем перед началом инспекционной поездки.
Чжао Гао в мыслях уже проклял предков Цинь Тяня до восемнадцатого колена.
Однако внешне он оставался все тем же покорным и услужливым начальником императорских выездов.
Хухай сидел в задней части ряда сановников, и его эмоции отражались на лице куда сильнее, чем у старого лиса Чжао Гао.
Молодежная выдержка все же уступала опыту хитрецов, и хотя он изо всех сил старался скрыть затаенную злобу и разочарование, скрыть их полностью не удавалось.
Он знал о планах Чжао Гао.
И сам в них участвовал.
Он страстно желал стать императором.
Старший брат Фусу был слишком мягок, перед отцом говорить ласковые слова не умел, а за те годы, что провел в Шанцзюне, родственные узы и вовсе истончились.
Хухай чувствовал, что его шансы высоки – особенно теперь, когда отец хворал все сильнее, а Чжао Гао то и дело шушукался с ним в темноте, обещая скорый успех.
И вдруг появился этот человек в белом.
Отец исцелен, лицо его светится здоровьем, а в осанке больше нет ни следа немощи.
Никакого тебе близкого конца, никакой смертельной болезни – все исчезло.
Хухай резким движением поднял чарку со стола и осушил ее единым духом, а затем опустил голову, пряча злобный блеск в глазах.
Цинь Тянь.
Он вновь и вновь мысленно повторял это имя.
Сам же Цинь Тянь ни о мыслях Чжао Гао, ни о думах Хухая не ведал и заботиться о них не собирался.
Все его внимание было приковано к еде на столе.
Глава 14: «Чжао Гао, иди потанцуй для веселья»
Перед началом пира Цинь Тянь испытывал самые восторженные ожидания.
Двадцать лет! Двадцать лет в горах, где питался лишь дикими ягодами, травами да пресной жареной дичью – и вот наконец ему выпал шанс отвезти душу за нормальной человеческой трапезой.
По дороге он даже успел нарисовать в воображении роскошный пир с царского стола Великой Цинь: диковинные деликатесы со всех концов света, изысканные блюда, от аромата которых текут слюнки.
Но суровая реальность отвесила ему звонкую пощечину.
Цинь Тянь подцепил палочками кусок жареного мяса, отправил в рот, пожевал, и лицо его приняло весьма сложное выражение.
Вкус… как бы это помягче выразиться?
Не то чтобы несъедобно, но хорошим это назвать язык не поворачивался.
Мясо прожарилось, корочка слегка обуглилась, внутри оно даже оставалось сочным.
Беда была в том, что, кроме соли, в нем не было никаких приправ.
Ни зиры, ни перца, ни бадьяна, ни корицы, ни соевого соуса.
Все эти пряности появятся в Китае много позже, а в эту эпоху их попросту не существовало.
Сама соль отдавала горечью – очевидно, технология очистки была несовершенной, и примеси оставались в осаде.
Горьковатая соль на куске мяса давала специфический привкус…
Цинь Тянь мог сказать лишь одно: это было лучше той пресной травы и мяса без единой крупицы соли, что он ел в горах, но лучше лишь на самую малость.