Они слышат, но молчат

─ Я помню этот иероглиф, ─ голос Чжэнь Цинхэ звучал тихо, словно доносясь издалека.

─ В детстве кто-то учил меня его выводить. Сама я не умела, но он брал мой палец, проводил им по ладони, а потом смыкал свою руку поверх моей.

Она разжала левую ладонь, рассеянно разглядывая её, будто пытаясь отыскать на коже подзабытое прикосновение.

─ Мужчина. У него был низкий голос, казалось, звук шёл прямо из груди.

Замолчав, она на миг нахмурилась, пытаясь перелистать страницы памяти, где недоставало слишком многих листов.

─ Он даже носил меня на плечах. Помню, у него были огромные, очень горячие ладони – прямо как камни, полежавшие в костре.

На этих словах её голос оборвался. Опустив взгляд на лежащий в ладони нефрит, она придавила иероглиф большим пальцем и замерла.

─ Только лица его я больше не помню.

Крупная капля упала на гладкую поверхность камня. За ней вторая. Третья. Согнувшись, Чжэнь Цинхэ обеими руками прижала к себе нефрит, и её плечи задрожали. Сначала едва заметно, потом всё сильнее и резче – как старый мост, подточенный ветром, на котором проступает первая трещина. Уронив лоб в собственные ладони, она сжала подвеску между пальцев так сильно, что сквозь щели пробивался лишь робкий, приглушенный красный отсвет.

─ Ничего не осталось… ─ голос доносился глухо, пробиваясь сквозь плотно сомкнутые руки, словно через толстый слой сукна. ─ Помню только этот иероглиф да те горячие руки на плечах. Всё остальное стёрлось. Даже лицо его вспомнить не могу.

Плечи продолжали вздрагивать, но рыданий слышно не было. Она просто утыкалась лбом в ладони, сжимая камень до побелевших костяшек, словно хотела вдавить этот проклятый иероглиф прямо в плоть.

У девушки защипало в глазах. Она не встала, не принялась утешающе хлопать мать по спине и не стала говорить глупостей вроде «не плачь». Просто придвинулась ближе и вместе с зажатым в кулаке камнем бережно укутала материнские руки в свои ладони.

─ Мам, ─ выдохнула она едва слышно. ─ Тот человек с горячими руками… Он всё ещё ищет тебя. Обязательно ищет.

Пальцы Чжэнь Цинхэ медленно разжались. Подняв голову, она смахнула с ресниц влагу; нос покраснел, веки припухли, но уголки губ упрямо опустились, будто она пыталась вернуть на место то, что норовило рассыпаться. Взглянув на притихшую рядом дочь, она протянула руку и тронула её за макушку – ровно в то самое место, куда в детстве её точно так же наглаживал Пэй Юйчун: чуть левее затылка, на два дюйма выше ушной раковины. Её пальцы ощущались холоднее отцовских, но нажим был тем же – лёгкое движение, повторенное дважды.

─ Глупышка, ─ проговорила она. ─ Прошло больше тридцати лет. Она попыталась приподнять уголки губ, но бросила это дело на половине. Голос звучал хрипло: ─ Больше тридцати лет. Его, наверное… уже нет в живых.

Девушка молча сжала её пальцы, укрывая ладонь с нефритом в своих руках. Больше они не произнесли ни слова. Снаружи донёсся долгий, звонкий крик пестрой курицы – от этого звука пылинки на подоконнике качнулись в воздухе и снова опали. Чжэнь Цинхэ с минуту смотрела на их переплетённые руки, а затем мягко высвободилась, возвращая подвеску дочери.