Они слышат, но молчат

В этот момент до нее донесся чей-то негромкий голос с другого конца стола, полный деланного смешка, исторгаемого прямо носом: ─ Ой, так это и есть та самая младшая кузина, что выросла в глуши у нашей блудной тетушки? Личиком вышла ладная. Только слыхала я, росла ты в деревне Цинлю? И что же там выращивают? Батат? Пшеницу?

Молодая женщина в ярко-красном платье сидела напротив, вертя в пальцах винный бокал. Она то подносила его к губам, то опускала обратно, а ее взгляд скользил с лица девочки на лицо Чжэнь Цинхэ – так ползет змея, проверяя, живое ли перед ней препятствие, или кошка, кружащая вокруг ножки стула, чтобы лапой проверить добычу и притвориться, будто просто мимо проходила. Рядом с ней примостилась девица в гусино-желтой кофточке, чуть моложе первой; она сосредоточенно лущила арахис, ссыпала ядра в блюдечко и подталкивала его тыльной стороной ладони.

Женщина в алом снова заговорила, повысив голос ровно на полтона: ─ Тетушка, ты прожила в деревенской глуши больше тридцати лет, неужто тамошний народ и впрямь носит лишь грубое домотканое сукно? Гляжу я на ткань твоего сегодняшнего платья – и впрямь недурна. Уж не в нашей ли усадебной мастерской ее шили?

Проглотив кусочек пирожного, девочка положила оставшуюся половину обратно на тарелку и подняла глаза на говорившую. Она отчетливо разглядела улыбку на ее губах: уголки рта вздернуты вверх, но глаза оставались холодными и неподвижными, словно гладь колодца, по которой ветер рябит волнами, хотя на самом дне царит мертвый штиль.

Выждав паузу, она спросила: ─ Как величать старшую сестрицу?

Женщина в красном поставила бокал на стол: ─ Моя фамилия Цзоу, а матушка моя – сводная сестра твоей матери. Стало быть, звать меня тебе следует…

─ Сестрица Цзоу, ─ перебила ее девочка.

Уголки губ госпожи Цзоу на миг замерли: ─ А язычок-то у тебя острый.

Девочка чуть пододвинула свое блюдечко к центру стола: ─ Сестрица Цзоу, моя матушка в деревне Цинлю выращивала и батат, и пшеницу. В хорошие годы с одного му собирали по четыре-пять сотен цзиней батата, а из пшеничной муки получались такие паровые пампушки, что ароматнее любого хлеба из лавки уездного города. В деревенской лавке тканей нет придворных мастеров. Матушка красила материю сама, используя отвар листьев вайды: погрузишь раз – заведется цвет, окунешь во второй – впитается глубина, опустишь в третий – закрепится узор. Трижды прополощешь, высушишь, сложнешь – и полгода краска не тускнеет. Она занималась этим больше десятка лет. А твое платье, сестрица, поистине прекрасно – какими же травами окрашено оно?

Пальцы женщины в красном замерли на краю фарфорового бокала.

Девица в гусино-желтой кофточке тоже прекратила лущить арахис. Она бросила на девочку быстрый, короткий взгляд – столь стремительный, будто ее отвлек случайный порыв ветра. Не дожидаясь ответа, девочка перевела взор на соседку и задержала его на узорчатой пуговице у ее воротника.

─ Знакомый мне узор вышивки. У воротника вьются ветви лотоса, а на манжетах красуются облака удачи. Нити для лотосасушеные, крученые в две жилы, такие в обычных городских лавках редко сыщешь. Матушка говаривала мне: двойную нить перед иглой должно сперва смочить в воде, иначе пушиться станет, ─ она сделала крошечную паузу. ─ Прекрасная работа, сестрица. Кто же шил для тебя?