Они слышат, но молчат

Женский голос – мягкий, с опадающими к концу нотками, источающий исступленную усталость, сочащуюся прямо из костей. Пэй Сияо ворохнулась в околоплодных водах.

Тут же отозвался мужчина, его голос оказался ниже и глуше: ─ Я что-нибудь придумаю. Перестань себя изводить, от этих терзаний толку не будет.

Женщина тихо хмыкнула. Но смешок оборвался, едва успев затухнуть на конце фразы, словно перетянутая струна, лопнувшая с сухим щелчком.

─ Если не я, то кто? Все три парца как раз в том возрасте, когда чужие ртыметут все подряд. Сияо в эти дни толком не ел, отдал свою порцию Симу и Сишо. Я стала выговаривать, а он уперся и твердит, что не голоден.

Пэй Сияо вновь заворочалась в околоплодных водах. Сияо, Симу, Сишо – три сына, все носят фамилию Пэй. Плюс говорящая женщина и тот мужчина, о котором шла речь. Семья из пяти человек. Сама же она пряталась в животе у матери, являясь четвертым ребенком, тем самым еще не появившимся ртом, который прибавит хлопот и без того нищему дому. Девушка мысленно перебрала все три имени – Сияо, Симу, Сишо. Последнее, «Шо», означало новолуние, а первые два словно вырвали из какого-то общего стихотворения, придав их звучанию тихую, размеренную плавность. Затем она припасла имя и для себя – Сияо. «Яо» – прекрасный нефрит, в мыслях она поклялась вытащить семью из нужды, заставив жить в сытости и сиять, подобно чистому нефриту.

Потребовался целый ряд безымянных дней, чтобы по крупицам составить общую картину здешнего быта.

Отца звали Пэй Юйчун. В молодости он несколько лет отучился в уездной школе, но из-за разорения семьи вернулся в деревню Цинлю пахать землю. Он немного разбирался в травах, умел выводить пару иероглифов кистью, однако особых успехов не сыскал – главным его достижением было умение придавать обычному мотыге легкий налет учености.

Мать звали Чжэнь Цинхэ. Черты ее лица отличались редкостной красотой, о чем можно было судить по мягким переливам голоса, но хроническое недоедание иссушило ее, сделав желтушной и болезненной, а каждая фраза отдавалась звенящей слабостью.

Старшему брату Пэй Сияо исполнилось девятнадцать, он слыл неразговорчивой букой, за день выдавал едва ли пару слов, но взваливал на себя самую тяжелую работу, неизменно утверждая, что вовсе не устал.

Второму брату, Пэй Симу, шел семнадцатый год. Под простодушной и увальнительной внешностью скрывалось изрядное лукавство, кроме того, он превосходно кулинарил и ухитрялся на крошечной печке соорудить котелок сытной похлебки из съедобных дикорастущих трав, растягивая скудные припасы.

Третий брат, Пэй Сишо, самый младший, пятнадцати лет от роду, отличался наибольшей ветреностью. Целыми днями он орал на весь двор «Троесловие», путая строки, зависал посреди фразы, пытаясь вспомнить продолжение, а запутавшись окончательно, усаживался под забор и азартно скреб в затылке.

Пятеро душ ютились в трехкомнатной полуразвалившейся мазанке. Дыры в соломенной крыше латали циновками и старым тряпьем, и стоило подуть ветру, как внутри становилось куда оживленнее, чем на улице. В главной комнате стоял стол с разномастными ножками – чтобы он не шатался, под самую короткую подкладывали половину черепицы.