Они слышат, но молчат

Больше ни слова не говоря, он вернулся к порогу кухни, подобрал оставленную миску с чесноком и продолжил работу. Теперь пальцы его двигались быстрее, а ногти с глухим щелканьем вонзались в дольки одну за другой.

Наньнань постояла немного у дверей, наблюдая за спиной брата, потом развернулась и вернулась под навес. Подоидя к тому месту, где сидела раньше, она подобрала сморщенную корку и отнесла её в угол двора, в корзину для компоста. Вытерев руки о подол, она запрокинула голову к небу. Солнце уже перевалило за зенит, клонясь к западу, и тени от крыш вытянулись, поделив двор на яркую и темную половины.

Пэй Сишо поднялся из-под стены, зажав в кулаке испачканный тушью лист. Подойдя к Наньнань, он присел рядом на корточки и развернул бумагу – на ней виднелись всего три иероглифа: первые два означали «прежний» и «начало», а третий расплылся черной кляксой.

Ткнув пальцем в черноту, Пэй Сишо произнес: ─ Здесь должно было быть «добро», да я сам всё испортил.

Наньнань открыла рот, собираясь выдать то, что уже вертелось на языке: «Третий брат, эту бумагу можно просто перевернуть на другую сторону», но, взглянув на его лицо, проглотила слова обратно.

На лице Пэй Сишо не было лишних эмоций, но пока он складывал испорченный лист пополам, а потом еще раз, суставы его пальцев побелели.

Посидев рядом с ним в тишине, Наньнань наконец сказала: ─ Завтра напишешь заново.

Пэй Сишо аккуратно свернул листок в плотный квадратик и спрятал в рукав. Отвечать он не стал, но поднимаясь, чтобы вернуться к стене, шагал уже тише прежнего.

В тот вечер, когда Пэй Юйчун вернулся из поселка, едва переступив порог, он бросил взгляд на восточный надел, затем окинул глазами двор, задержал взгляд на сидевшей под навесом Наньнань и прошел к кухне.

Пэй Симу выглянул из дверей и размеренным голосом пересказал отцу дневные события. Выслушав, Пэй Юйчун замер на месте, постоял так с минуту, потом сбросил с плеча пустой полотняный мешок, прислонил его к стене, вошел в кухню, зачерпнул из бадьи воды, выпил до дна и поставил миску на место. Проходя мимо печи, он мимоходом подхватил колун, унесенный туда матерью, и вернул его на прежнее место у деревянного чурбана – лезвием к стене, как положено.

Наньнань наблюдала за каждым его движением от начала и до конца. Как он пил воду, как ставил миску, как водворил топор на плаху – все действия были неспешными, уверенными, словно он заново наводил порядок в собственной жизни после бури. Сидя на корточках, она вдруг подумала: отец принадлежит к тем людям, которые после окончания бури неторопливо разжимают сведенные кулаки.

Этой ночью, лежа в постели с открытыми глазами, она теребила в ладони нефритовый кулон. Камень всё еще хранил тепло, но слабее обычного – дневная благодать почти выветрилась.

В темноте она прокручивала в памяти собственный выпад, когда во дворе бушевал Цянь Дэхоу. Она ни капли не жалела о сказанном: «Если ты посмеешь тронуть ростки на нашей земле, отец ночью разломает твой хлев». Но после тех слов тишина во дворе открыла ей одну истину: её голос услышали, причем услышали те, кому следовало.